Хайку Басё №139: Мы долгое эхо
くれくれて餅を木魂のわびね哉
курэгурэтэ моти {в}о кодама-но вабинэ кана
kurekurete // mochi wo kodama no // wabine kana
Темно и год к закату тоже.
Лишь от взбиванья моти эхо
Во сне затворнику утеха
На одиноком стылом ложе.
Поэзия хайку циклична и мы снова вернулись к Новому году. [курэ] дословно «сумерки», [курэ-гурэ] — естественное для японского удвоение с усилением смысла, я [-тэ] добавляет привкус действия: «смеркалось-смеркалось». Но это в прямом значении, а фигурально так можно сказать о завершении любого периода, особенно года: «год подходил к концу». И это вся самодостаточная первая строка.
Вторая строка открывается словом [моти], мы по стихотворению №124 помним, что это праздничный десерт из сладкого рисового теста, больше всего связываемый как раз с Новым годом. А частица [о] или в старом звучании [во] направляет действие на моти (условно ставит их в винительный падеж).
И следующее слово крайне неожиданно: [кодама]. Если вы смотрели мультфильм «Принцесса Мононокэ», должны помнить достаточно милых белых немного прозрачных существ, «человечков», живущих в лесу. Так Хаяо Миядзаки изобразил [кодама] — «духов деревьев». Но у Басё подразумеваются не совсем они, а «эхо». Считалось, что в лесу на звуки отвечают эхом именно духи деревьев, поэтому постепенно их имя передалось самому явлению, эху. Ну и частица [-но] условно превращает «эхо» в прилагательное, «эховый», прилагаемое уже к третьей строке.
Конечно, у моти не должно быть эха. Но вот тесто для моти активно взбивают специальными колотушками. Причем по поверьям для праздника каждая семья должна сама приготовить моти. То есть перед Новым годом шума прибавлялось, как и эха от него. Причем вряд ли это непосредственно канун Нового года, проводить [мотицуки] (взбивание моти) старались заранее, дня за два до праздника.
Картинка для привлечения внимания. Божества удачи Эбису и Дайкоку взбивают новогодние моти для красавицы. Цветная гравюра на дереве. Китагава Утамаро. Наглядно продемонстрирована технология: тесто взбивается из горячего отваренного на пару́ риса в ступе ударами специального молота. В ритуале обычно участвуют двое: молотобоец и мастер, переворачивающий и смачивающий тесто и задающий ритм ударов.
А в третьей строке значимо только двусложное слово [ваби-нэ], где [ваби] то же, что и в хайку №136 — с тоской, бедностью и одиночеством, а [нэ] = «сон». То есть вместе что-то вроде: «одинокий и от этого печальный сон». Ну и завершающее [кана] — поэтический заполнитель, знак какой-то эмоции, который можно передать неопределенным междометием или просто восклицательным знаком.
Соберем подстрочник? «Год завершается {/сумерки сгущаются}; {взбивания} моти эхо; одинокий {бедный и печальный} сон, эх!»
Напомним, что Басё живет в отшельничьей хижине на отшибе. Отзвуки всеобщей подготовки к празднику в Восточной столице долетают до поэта, но ему не с кем и не на что праздновать, он на контрасте к суете погружен в сон (может быть не буквально) и в этом находит эстетическую привлекательность [ваби]. Ведь всего пару стихотворений назад он называл себя [ваби-сай], «очищающимся посредством ваби». Или, как передала Вера Маркова, «печальником».
Если задуматься, когда происходит действие, получаем парадокс. Итак, ориентировочно два дня до лунного Нового года, стучат тяжелые молотки по ступам, перемешивая вареный рис. Всё это и из ритуальных, и из практических соображений должно происходить достаточно рано, как только с утра рис сварился на пару́. Ведь после взбивания тесто еще нужно разделать и распределить на разные цели. Между тем Басё начинает стих дословно «темным-темно», а завершает «сном». Лирический герой будто бы находится в ином течении времени, у него ночь, тогда как в городе за рекой день. Или ему только снится стук молотков? Загадка!
Сверимся с профессиональными переводчиками.
Джейн Райкхолд почти попала в оригинальный ритм:
ending the ending
only the echo of rice cakes
in lonely sleep
Интересно передано первое слово, [курэгурэтэ]: не «темень-темень» и не «конец года», а более абстрактно «в конце концов». Вторая и третья строка связались смыслом «лишь эхо {...} // во сне». А из всех возможных значений [ваби] осталось только «одинокий». Парадокс со временем, вроде бы, разрешен в пользу сна: эхо лишь снится.
Дмитрий Смирнов-Садовский меняет порядок строк (это нормально при переводах с японского «по смыслу»):
эхо пирога
да постель на одного —
так кончаю год
«Моти», явно из соображений локализации, превратились в «пирог» — праздник же! Только как теперь вообще объяснить «эхо»?
Лучше не стало. Будем думать сами.
Наверное, «темным-темно» и «год подходит к концу» по замыслу автора должны читаться одновременно. Мы же можем два возможных значения раскрыть лишь последовательно.
«Моти» придется оставить как есть, ни внятного объяснения (как у Райхолд), ни адекватной адаптации (как у Смирнова) не получится. А вот «эхо» лучше объяснить, что, мол, оно от взбивания.
Основным панчлайном можно сделать одиночество сна. Лирическому герою не с кем разделить ни моти, ни постель.
Темы
#еда #зима #моти #новый_год #сон
iskonno.ru
Телеграм
Дзен
X (Твиттер)
VK
Фэйсбук
Инстаграм
Пинтерест