Хайку Басё №117: Черный ворон, я не твой!
枯枝に烏のとまりたるや秋の暮
карээда ни карасу-но томаритару я аки-но курэ
На ветви высохших крон,
Увидев в них свой бивак,
Спустилась стая ворон,
Как поздней осени мрак.
Это не просто известное стихотворение Басё. Это первый (по дате написания) великий шедевр. Всё, что было написано до, можно относить к начальному творческому периоду. С «Вороном» же приходит мастер. Ему 37 лет и где-то именно в этот период он принимает имя Басё, под которым и обретет бессмертие.
И сразу маленькое отступление о «сиюминутности» и «мимолетности» жанра хайку. Иногда утверждают, что японское стихотворение рождается одномоментно, как «снимок» впечатления и переживания автора. Так вот титульное стихотворение опровергает эту точку зрения. На протяжении многих лет Басё раз за разом возвращался к этому маленькому тексту, проводя редактуру за редактурой. Хайку известно в нескольких вариантах, иногда входя в сборник с примечаниями над конкретным иероглифом, что автор сомневается, сохранять ли здесь этот знак.
Добавим примечание. Так как мы следуем хронологическому порядку творчества поэта, за основу возьмем лишь самый ранний вариант текста, в то время как используемые нами переводы-референсы разных переводчиков могут относиться к более поздним вариантам стихотворения Басё. И сразу нужно отказаться от идеи собрать полную антологию переводов, такое попросту невозможно, «Ворона» переводили все и продолжают этим заниматься.
Это было вступление, а теперь традиционная биологическая справка.
В большинстве переводов главный персонаж стихотворения, [карасу] называется «во́роном» по словарному значению слова. Но это не правда. Да, настоящий во́рон тоже именуется [карасу] и его в Японии знают, но сколь-нибудь регулярно он может появляться разве что на северном острове Хоккайдо, залетая с материка при сезонных миграциях.
«Своими» же [карасу] для Японии будут «воро́ны». Их несколько видов, но обычными считаются два: большеклювая ворона и черная ворона. Они меньше во́рона, размером с нашу серую ворону, но их оперение, как и у во́рона полностью окрашено черным.
Японская культура не различает эти два вида воро́н и называет их одним словом: [карасу], хотя, конечно, у них есть свои отдельные японские имена: большеклювая ворона зовется [хасибуто-гарасу], а черная — [хасибосо-гарасу].
Отношение к воро́нам в японской культуре лучше, чем на условном Западе, но неоднозначно: от почитания синтоистского божества, трехногого во́рона Ятагарасу — проводника легендарного первого императора до примет, в которых каркающие воро́ны предвещают различные беды.
И вот теперь мы готовы читать. Первое слово в первой строке: [карээда] составлено из двух знаков: «засохший», «увявший» + «ветвь». Это может быть «сухая ветка» дерева, либо «хворост». И первый, но не последний раз нужно проговорить, что в японском языке нет деления на единственное и множественное число, множественность в общем случае определяется контекстом. То есть мы пока не знаем, одна ветка, или их много.
[карасу] во второй строке, как мы уже выяснили — «{черная} воро́на» (или несколько воро́н). А вот действие, [томаритару] — то самое место стихотворения, которое не давало покоя автору и позже было заменено. Это сложносочиненное поэтическое слово, главный корень которого происходит от глагола [томару]. И у этого глагола много значений. Разумеется, так можно сказать о птице: «разместиться на насесте», «присесть», «спуститься». Что-то может «прекратить движение», «остановиться», «замереть», а фигурально — «продлеваться», «оставаться в определенном состоянии». Человек же «останавливается», например, на постоялом дворе, «ночует».
Но это только значение корня. Слово целиком ставит глагол в прошедшее время и продлевает действие: «когда-то остановился и продолжает оставаться в этом состоянии» или «присел и всё еще сидит».
Завершается вторая строка «режущим словом» [я]. Оно, не имея конкретного смыслового значения, разделяет строки: закончилась одна фраза и сейчас начнется другая. А нам важно, что в более поздних вариантах стихотворения Басё отказался от такого разделения, целенаправленно сблизив вторую и третью строки.
Ну и в третьей строке дословно «осенние сумерки {/закат/вечер}». Это может быть действительно осенний вечер, но возможно и фигуральное прочтение: «вечер осени» = «завершение осени», «поздняя осень», «осень, подходящая к концу».
В один подстрочник сложно собрать все возможные значения и отклонения, но попробуем: «на засохшей ветви {/ветвях} воро́на {/воро́ны} остановилась {/остановились} осенний сумрак {/поздняя осень}».
Можно предположить сравнение между одной или несколькими воронами и закатом (либо сезоном поздней осени}: «словно вороны на ветке, остановился, чтобы остаться, вечер».
Если мысленно убрать «режущее» [я] между второй и третьей строками, основным приемом можно считать применимость глагола [томаритару] и к птице второй строки, и к осени третьей. Басё долго и мучительно подбирает такое слово.
Кстати, о вечном вопросе: «что имел в виду автор?» — известна собственноручная иллюстрация Басё к своему стихотворению. Там стая ворон и летает, и садится на дерево.
Произведение в жанре га-сан (синтез поэтического и изобразительного искусства), созданное кистью самого́ Басё. Обратите внимание: и в небе, и на ветвях много ворон
Но еще более известна картина тушью ученика Басё с единственной вороной. К ней Басё тоже собственноручно дописывает текст хайку. Так Басё имел в виду одну или несколько ворон? И одну, и несколько. Одновременно. Как в квантовой физике, его смыслы находятся в суперпозиции, возможна и та, и другая трактовка. Но при выборе одной из них второй вариант пропадает.
Что же предпочесть нам в нашем переводе? Прежде всего, нужно определиться с видом птиц. Мы заранее уверены, что в большинстве известных переводов главным персонажем будет во́рон. Он действительно фактурнее какой-то воро́ны, но с этим тоже проблема: во́рон тянет лишние, чуждые коннотации. В английском, несомненно, будет мешать Эдгар По со своим Nevermore, а в русском — фольклорный «Черный ворон» и чуть меньше исторический «автозак» — «черный воронок». Таки и просится выдать что-то вроде:
Птица песенных цитат,
Ветвь покинута листвой.
Вот и о́сени закат.
Черный ворон, я не твой!
Чтобы выбить из головы мелодию, отвлечемся пока на чужие переводы. И еще раз заметим, что нет никакого смысла собирать полную антологию переводов: в них можно утонуть. Выберем лишь значимые и/или яркие.
Один из самых ранних и при этом известных переводов еще до революции сделал Константин Бальмонт:
На мертвой ветке
Чернеет ворон.
Осенний вечер.
Бальмонт, очевидно, переводил не с японского. Более того, он не знал, чье стихотворение переводит. Но «испорченный телефон» двойного перевода не помешал яркости образа и четкости строк. Поэт явно искал единый ритм, пусть и отличный от оригинального текста.
Пожалуй, единственное существенное расхождение — глагол «чернеет». Но его можно списать на визуализацию образа. Не знаю, видел ли Бальмонт (или автор предполагаемого промежуточного европейского источника) картины черной тушью, суми-э, изображающие во́рона, но в тексте воспроизвели их.
И здесь можно увидеть параллель во́рона и вечера. Очень по-японски, без прямого сравнения через «как», просто две параллельные строки: «ворон // вечер». А именно «мертвая» ветвь добавляет мрачного настроения.
Очень качественная, профессиональная работа.
Не меньше известен перевод Веры Марковой:
На голой ветке
ворон сидит одиноко.
Осенний вечер
По сравнению с Бальмонтом пропала «смерть» и «чернота», но неизвестно откуда взялось «одиночество». Вряд ли его можно вычитать из оригинала дословно, хотя оно достраивается логически (если при переводе принять единственное число у птицы).
Ну и по длине строк текст Марковой ближе к Басё.
Александр Долин решил задачу так:
На голом суку
примостилась под вечер ворона –
кончается осень...
Наконец-то биологически корректная воро́на!
Неоднозначность «осенний вечер» / «конец осени» Александр Аркадьевич раскрывает последовательно, отправив «вечер» в среднюю строку, сделав ее (как и у Басё) слишком длинной. Но параллель птицы с вечером или осенью вряд ли можно прочесть. Глагол «примостилась» хорошо подходит вороне, но почти не применим к осени.
Заглянем к Джейн Райкхолд:
On a bare branch
a crow has settled
autumn dusk.
Очень экономно. Слогов меньше, чем в типовом формате хайку. А в оригинале Басё длинной второй строкой очень уж выбился из формата.
Есть небольшая аллитерация: bare-branch — может быть случайная, а может быть и работа с фонетикой.
Между осенью и вечером выбран вечер, вернее, «сумерки».
Передано прошедшее время глагола. А главное, действие settle применимо и к птице, и к вечеру: «ворона обосновалась» / «сгущается сумрак».
Дмитрий Смирнов-Садовский выстраивает эквиритмический перевод:
на сухую ветвь
присела под вечер ворона —
сумрак осенний
«Вечер» как у Долина уехал в строчку к вороне, но если у Александра Аркадьевича это оправдано последовательным раскрытием двух разных прочтений: «осенний вечер» / «конец осени», то у Дмитрия Смирнова повторяются по сути синонимы: «вечер» / «сумрак». Зато сравнение птицы с вечером более чем явно — через тире: «воро́на — {это} сумрак».
На этом можно остановиться. Общий принцип ясен. Но что делать нам с нашим переводом.
Сперва определимся с экспозицией. Что «видит» Басё? Каков первый, поверхностный уровень смысла? Время действия осень. Считаем, что сосуществуют оба прочтения: и «поздняя осень», и «осенний вечер». На ночевку слетаются воро́ны. Это общественные птицы. К осени они собираются в большие шумные стаи и устраиваются на ночлег вместе. Так что первым, поверхностным считаем множественное число у птиц (а какое использовать в переводе, еще нужно решить).
Воро́ны садятся на то ли сухие («мертвые» как у Бальмонта), то ли просто облетевшие к осени, голые ветви. Из многозначного глагола можно предположить что воро́ны и располагаются на ночлег, и прекращают движение. А еще этот глагол применим к «осени» или «вечеру».
Первое маленькое решение с биологическим видом птиц. Да, «во́рон» звучит солиднее «воро́ны», однако тянет за собой лишние коннотации. «Воро́на» и биологически достовернее, и проще. Решено.
Большое решение с главным (как нам кажется) приемом оригинального текста. Нужно обязательно передать параллель между птицей (птицами) и осенью (вечером). Даже в лоб, сравнением через «как»: «птицы опустились, словно осень». Кстати, слово «опустились» неплохо подходит, только приведем к общему единственному числу: «опустилась стая/осень».
Само собой пришло третье решение: птиц у нас будет много, «стая».
Необходимость рифм создает дополнительные сложности. Без них можно было бы воспользоваться более литературным творительным падежом, отказавшись от «как»: «стая ворон опустилась осенним сумраком». Но не выходит.
И о «сумраке» последнее из предварительных решений: хорошо бы последовательно раскрыть оба варианта прочтения: и «поздняя осень» и «осенний вечер {/сумрак}»: «как поздней осени сумрак» — очень длинная строка, которая потянет за собой все размеры. Сократим «сумрак» до «мрака» — так будет еще темнее.
Кстати, глагол [томаритару] тоже можно разложить на последовательные прочтения смыслов. «Спуститься» поставить где-то между птицами и осенью, а «расположиться на ночлег» — только к птицам.
Нет ни глубины, ни изящества, но мы, по крайней мере, честны с точки зрения логики и здравого смысла.
Тяжело переводить шедевры!
iskonno.ru
Телеграм
Дзен
X (Твиттер)
VK
Фэйсбук
Инстаграм
Пинтерест